- Мотив беременности, родов в каких-то ваших произведениях является центральным (например, в вашем первом романе «Кровь нерожденных», отчасти в «Питомнике»), где-то появляется лишь в эпизодах («Эфирное время», «Золотой песок» и др.), но его можно проследить практически в каждом романе. Чем для вас вообще важна эта тема?
      - Я не ставлю своей задачей специально писать на эту тему, я описываю жизнь, а беременность - это часть нашей жизни, причем естественная, непостыдная часть. У нас же, и это пошло с советских времен, эту тему часто стыдливо обходят. Мужчины о подобных вещах часто вообще стесняются упоминать, говорят на эти темы с этакой усмешкой… Я помню, как Шандыбин, один из наших депутатов, издевательски посылал своих коллег… к гинекологу, а еще как-то раз сказал: «Я не гинеколог», заметьте - не «проктолог», не «уролог», а именно «гинеколог», как будто это такое ругательство… То есть эта сторона жизни у нас считалась буквально неприличной, какой-то даже патологической. А я выросла совершенно в другой атмосфере: в моей семье вообще было очень мало советского, и у меня к этому отношение нормальное, европейское, человеческое.
      - В ваших романах беременные женщины и молодые матери проявляют чудеса отваги, предприимчивости, находчивости. Их поступки не вписываются в тот стереотип поведения беременной, который существует в общественном сознании. Означает ли это, что, по вашему мнению, беременность пробуждает в женщине подспудно дремавшие силы, позволяет ей при необходимости противостоять опасности?
      - Да, я в этом уверена. Дело в том, что только в нашем общественном сознании, причем не в российском, а в советском, беременность - это некое болезненное состояние. И все это идет от в корне неверной позиции нашей медицины: к беременной женщине относятся как к женщине серьезно больной, что абсолютно не соответствует действительности.
      По собственному опыту могу сказать, что более здоровых и счастливых периодов в своей жизни, чем беременность, более полнокровных периодов я не помню. А у нас беременная женщина, женщина с маленьким ребенком воспринимается почти как инвалид. В России (по крайней мере, до последнего времени) в общественных местах отсутствовали пеленальные столики. У нас на женщину с ребенком в рюкзачке-«кенгуру» смотрели, вытаращив глаза; сейчас уже этого нет, а вот когда я носила свою старшую дочь, пялились, кричали что-то вслед… То есть беременная женщина или молодая мать должна жить чуть ли не по законам «Домостроя», как во времена Ивана Грозного. Никуда не смей показываться: только дом, двор, максимум - детская поликлиника… Подобное отношение к беременности - это то советское уродство, которое мы до сих пор никак не можем изжить до конца.
      И я твердо уверена в том, что беременная женщина сильнее небеременной, потому что она отвечает за двоих, она живет за двоих. И то, что в ней пробуждается, особенно если это первая беременность, первые роды, первый ребенок, настолько неожиданно для нее самой, что она становится добрее, красивее, ярче - и внешне, и внутренне.
      К тому же роды - это переживание, по внутренней яркости, возможно, максимальное из тех, которые вообще даны человеку на этой земле, - переход от дикой боли и унижения (это на самом деле унизительно, особенно в старых советских роддомах) к такому счастью - счастью появления на свет, первого крика ребенка. На мой взгляд, это максимум возможного счастья, которое человек может пережить. Но до этого - чудовищная боль, которую мужчина - ни один - не мог бы перенести. Поэтому, кстати, женщины так любят вспоминать свои роды и рассказывать о них - это одно из ярчайших жизненных впечатлений.
      - В одном из ваших романов, в «Золотом песке», есть страницы, посвященные так называемым «духовным акушерам» - людям, принимающим домашние роды. Приходилось ли вам с ними сталкиваться?
      - Я довольно тесно столкнулась с ними. Дело в том, что Аню, свою первую девочку, я рожала в 1986 году в ужасном советском роддоме, и условия были просто чудовищные. Когда я оттуда вышла, у меня было ощущение, что я вышла из тюрьмы и что лучше рожать под забором, дома, где угодно, но только не там… Мне, например, сначала вкололи стимуляцию, а потом снотворное - смена поменялась. У них не работал лифт, и когда начались роды, мне пришлось в тапочках 42-го размера (при моем 36-м) идти пешком со второго этажа на четвертый в родовой блок, а мне говорили: «Давай скорей, что ты плетешься!» Когда я рожала, на меня орали матом… Там было столько всякой пакости - я думаю, когда скотина отеляется, к ней нежнее относятся, нежели к женщинам в том роддоме.
      И вот, когда мы ждали второго ребенка, у наших соседей родились девочки-близняшки - дома, в ванной. Роды принимал папа, и обе здоровенькие, хотя вторая родилась с обвитой пуповиной. Потом еще пара-тройка моих знакомых родили таким образом, и у всех были чрезвычайно положительные эмоции, у всех все отлично.
      Короче говоря, мы с мужем решили, что попробуем пойти к духовным акушерам, потому что идти опять в роддом было очень страшно. Ну так должна вам сказать, что у духовных акушеров не лучше.
      Эта система порочна прежде всего потому, что эти люди вообще не несут никакой ответственности за свои действия. Потом, у них нет даже среднего медицинского образования (если бы оно было, они несли бы уголовную ответственность); я уверена, они ничего не знают даже из того, что написано в книжках. Я в силу своей дотошности перед первыми родами, чтобы знать, что со мной происходит, купила в магазине «Медкнига» учебник по акушерству и все прочла. Так вот, они, по-моему, не читали и этого…
      Нашу группу вела женщина-инструктор… я тогда очень ей верила, она была такая сильная, мощная, спокойная, добрая. Когда мы занимались, я записывала все на диктофон, потому что муж не всегда мог приходить, а там положено, чтобы папа присутствовал и все знал. Прослушав через несколько лет эти записи, я пришла в ужас: зачем же я туда ходила? Она, например, рассказала какую-то историю, как ребенка пытались спасти, но не смогли, и говорит: «Ну не хотел жить этот ребенок, он хотел уйти, надо было дать ему уйти…» А тогда мы все это воспринимали нормально, наверное, на занятиях присутствовал все-таки какой-то элемент гипноза, внушения. И что интересно, там были люди в основном с высшим образованием, достаточно высокого интеллектуального уровня, и все они смотрели на этих акушеров, раскрыв рты. Но ведь не было альтернативы этим ужасным роддомам со стафилококками, с хамством, с какими-то совершенно кошмарными ситуациями, когда губили детей по халатности, разгильдяйству и т.д., когда никто ни за что не отвечал.
      - И вы рожали дома?
      - К счастью, нет. Когда подошел срок, эти акушеры объявили мне, что у меня начались роды. И две недели они приезжали, приходили, подбадривали, несли какую-то полную чушь. И все это время со страшной силой тянули деньги. Я, видимо, «рожала» две недели именно потому, что за это время они должны были заработать. Ну, в итоге мы с мужем просто поехали в роддом - сдаваться… И там, кстати, над моими страхами очень смеялись. Был 93 год, самый пик падения рождаемости, и отношение к тем немногим женщинам, которые поступали в роддом, было совсем не таким, как 7 лет назад. Я благополучно родила Дашу. А тот духовный акушер, который вел меня, на следующий день после Дашиного рождения просто утопил ребенка у одной пары - передержал его под водой, и он не несет за это никакой ответственности. И когда я его потом спросила: «А как вы смотрели в глаза родителям?», он сказал: «Ну, как смотрел? Мама была в коме, а папа плакал…»
      На Западе домашние роды вошли в обыкновение очень давно, но там все совсем иначе - там это происходит в присутствии врача… У нас есть знакомая норвежка, акушер-гинеколог, она принимает роды дома, и в Норвегии это возможно: она ведет женщину до момента родов, и если нет никакой патологии, принимает их дома. А если имеются малейшие противопоказания, женщину, конечно, везут в больницу.
      - Получается, что рассказ о «духовных акушерах» в романе основан на вашем личном опыте. А насколько ваши героини вообще похожи на вас?
      - Я сочинитель, я придумываю героев, а не изображаю самое себя в идеальном варианте - варианте мечты. Это, кстати, четкий критерий, отличающий профессионала от дилетанта: писатели никогда не играют самих себя, как подросток в дневнике, не приподнимают собственную судьбу, внешность, привлекательность на несколько уровней выше того, что есть. Этим грешит лишь бульварная массовая литература. Впрочем, и такого рода литература пользуется спросом, потому что мечтания графоманов часто совпадают с читательскими фантазиями, и читатель ассоциирует себя с героем.
      Возвращаясь к вашему вопросу, подчеркну, что мои героини абсолютно неавтобиографичны.
      - Как ваши дети относятся к маминым романам?
      - Старшая читает, младшая пока нет, хотя и она начинает переживать. У меня есть такая привычка - я иногда читаю семье только что написанное и Дашу, конечно, при этом не выгоняю, - так вот, она потом смотрит какой-то фильм и говорит мне: «Вот эта актриса, она отлично сыграла бы Варю». То есть она переживает за героев, словно живет их жизнью, это уже в какой-то степени часть ее души.
      - А могли бы вы написать роман не с детективным сюжетом?
      - Мне это не интересно. Мне интересны криминальные сюжеты с интригой, загадкой, динамикой. И не потому что это детектив. Просто мне кажется, что современный роман должен быть динамичным.
      - Каким вы представляете своего читателя?
      - Мне сложно представить себе 15 миллионов человек. Не знаю… Он очень разный. Он всякий, начиная от депутатов Госдумы, членов правительства, генералов ФСБ и заканчивая ларечниками, дворниками; начиная от подростков 12-16 лет и кончая глубокими стариками. Меня одинаково читают мужчины и женщины, правда, говорят, что есть какие-то романы преимущественно женские и преимущественно мужские. Мне несколько человек говорили, что «Образ врага» - это мужской роман, а «Место под солнцем» - женский. Ну, не знаю, все-таки это мнения отдельных читателей.
      - Как долго вы пишете один роман? Как возникает его замысел? И как вы пишете - последовательно, главу за главой, или отрывками, которые потом соединяете?
      - По-разному. «Никто не заплачет» я написала за 100 дней, а последние два романа писала очень долго, по девять-десять месяцев. Это зависит от множества причин, и менее всего от творческих. От занятости, от разных жизненных обстоятельств. Например, в прошлом году Даша пошла в первый класс, и моя жизнь резко изменилась. Пришлось вставать с ней рано утром, а я сова, и для меня такие подъемы очень мучительны, у меня после этого весь день кувырком. Потом, опять же, растет популярность, и жизнь требует постоянного участия в каких-то мероприятиях.
      - Интервью давать, например…
      - Да. Или вот меня сейчас приглашают на телевидение вести программу. Это чрезвычайно заманчиво, но скорее всего, я откажусь от этого предложения, потому что это совершенно другое, это далеко от того, чем я занимаюсь…
      - Для вас это означало бы смену творческой деятельности?
      - Конечно! И как бы меня ни уверяли, что это займет всего часа три в день, на самом деле это совершенно невозможно. Ведь для того чтобы написать роман, чтобы сделать серьезные рывки, мне нужно уехать из дома - два, а то и три раза уехать из Москвы на 2-3 недели в дом отдыха, и чтобы меня вообще никто не трогал. Потом, я довольно часто езжу за границу - у меня там активно выходят книги. От этого я тоже не могу отказаться. Все это, конечно, приятно и замечательно, но такая круговерть действительно закручивает - отнимает очень много сил, времени и энергии. И наступает момент, когда надо что-то обрубать, от чего-то отказываться и заниматься своим непосредственным делом.
      - А ваше непосредственное дело - сочинение романов?
      - Ну а как же, конечно.
Фото Александра Минаева и Виктора Сенцова.